Можно ли сделать искусство из дыхания? Лиз Ларнер о скульптуре из волос, ресниц, кожи — и международном проекте «выдох»
«Я заставляла художников со всего мира дуть на чашки Петри», — говорит Лиз Ларнер. «Это было международное произведение искусства, созданное из бактерий дыхания». Американская скульпторша вспоминает своё произведение Every Artist Gave a Breath, созданное на агаре: хрупкая и странно развивающаяся работа 1988 года. Показанная на выставке несколько лет назад, она со временем изменилась: часть бактерий превратилась «в красивые, подсохшие лепёшки цвета», в то время как другие чашки «стали действительно странно чёрно-зелёными, мутными и немного пугающими».
Ларнер не чужда создавать притягательные работы из необычных материалов — от человеческих волос и накладных ресниц до кожи и хирургической марли. Для своей первой крупной выставки в Великобритании — A Hard Line to Bend в Camden Arts Centre в Лондоне — скульпторша превращала одноразовый пластик в объекты, полные одновременно соблазна и угрозы. «Тогда я жила в Лос-Анджелесе, и Китай перестал принимать американский пластик, — рассказывает она. — Именно туда мы отправляли его на переработку». «Я начала приносить его в студию — его стало так много, что мне пришлось подвесить его к потолку». Ассамбляжи, такие как Meerschaum Drift, наводят на мысль о зловещей аналогии с океанами, переполненными пластиком.
«Я поняла, что над этими предметами работают очень умные люди: они проектируют формы из пластика, которые создаются для того, чтобы быть выброшенными. Мы даже не видим их, все эти разные формы. Мы не замечаем. Мы просто используем». Родившаяся в семье калифорнийских фермеров, Ларнер вспоминает, как штат «распылял ДДТ над нашим домом в первые семь лет моей жизни». В последние годы, работая с идеями эк-феминизма, она признаёт собственную двусмысленную позицию. «Возможно, я вовлечена, потому что я скульптор. Но мне кажется, нам нужно видеть эти материалы по-новому. Пытаться представить что-то другое».
В нашу дистопическую эпоху технократов космических компаний, когда на Землю смотрят как на товар, Ларнер обращается и к внеземной тематике. Её керамические «астероиды», такие как Nyx, переносят официальные снимки из фотобазы космических агентств в трёхмерные формы, их глазурованные поверхности имеют зубчатые, гипнотические рельефы. Однако при всей точности Ларнер не меньше озабочена тем, чего в работах нет, чем тем, что можно зафиксировать. О цвете она перефразирует Витгенштейна: как понять, видят ли два человека один и тот же оттенок жёлтого? «В скульптуре цвет обычно подчинён форме. А мне не хочется, чтобы так было. Я хочу, чтобы форма и цвет существовали вместе и взаимодействовали друг с другом».
Название выставки отсылает к рельефу Берни — вавилонской терракотовой плитке, которую некоторые считают изображением мифической Лилит. Она ушла из Рая (иногда изображается со змеиными чертами), отказавшись принять судьбу супруги Адама. «Мне интересно, что она не боец. Она просто говорит «нет». И это мощно для всех, не только для женщин».
Разговаривая с Ларнер, в тот же день, когда стало известно о смерти Глории Стайнем, журналистка называет феминистскую иконку — вместе с Долли Партон — примерами людей, прокладывавших путь. «В них обеих я вижу что-то «лилитическое». Они шли своим путём, но с таким стилем и грацией. Они выбрали другой путь».
Я спрашиваю Ларнер о времени учёбы в California Institute of the Arts у Джона Болдессари. «В арт-школе иногда была напряжённая атмосфера, люди занимали свои позиции. Но Джон позволял всему этому сливаться», — отвечает она. Позже Ларнер участвовала в лосанджелесской арт-сцене 80-х, где художники, поэты и писатели собирались в художественном центре Beyond Baroque. Это совсем не то, что сегодняшняя всепоглощающая онлайн-глянцевая среда и выравнивающая решётка Instagram. «Мне очень повезло вырасти в той среде, — говорит Ларнер. — Сейчас другое время: всё видно до того, как ты это пережил. Слишком много предзнания».
Сама она так и не завела аккаунт в соцсетях. «В сутках ограниченное время. Надо решать, чему его посвятить». Отвергая лёгкие ярлыки для себя и своих работ, Ларнер всё же верит в силу предметного искусства — в способность объектов изменять восприятие реальности. «Вот почему мне нравится скульптура. Нужно войти, обойти вокруг, думать и смотреть. И, может быть, поговорить с кем-то. Или наблюдать за кем-то». Она улыбается: «Интересно, о чём думают люди, как они двигаются вокруг работы».